Седьмое марта

Седьмое марта. Шесть часов вечера. Восьмое я не праздную. А вот седьмого традиционно отправляюсь на прогулку. В полном одиночестве. Бросаю семью на произвол судьбы и иду куда глаза глядят.

Поначалу глаза глядят в сторону метро. Ноги послушно следуют воле глаз. Иду против потока – поток растекается по домам. Тетки, тетеньки, бабушки и девочки (попадаются даже дамы) – все принаряженные, кто в локонах, кто с высокой прической, кто в шапке (но под шапкой все равно – красота). Цветы практически у всех: у кого в авоськах, рядом с продуктами, у кого в нарядном бумажном пакете, вместе с подарком, кто-то нежно прижимает букет к груди, а иные несут небрежно, на отлете, чтоб не капало на пальто. В обёрточной бумаге, в газетке, в целлофане, в торжественной неудобной упаковке – кругом эти чортовы цветы.

В вагоне то же самое – куда ни плюнь, весна и торжество мужской галантности. Женщины сидящие, не сознавая своего счастья, тупят в женщин стоящих. Женщины стоящие висят на поручнях, цепляясь чуть не зубами – в руках, мать их, цветы. В глазах, как правило, тоска. Из мужчин стоят в основном гастарбайтеры и студенты. Мужчины сидящие (попадаются интересные экземпляры) в большинстве своем воткнулись в текст. Которые не воткнулись, сидят, широко растопырив руки и колени – берегут брюки от цветов и цветы от нависающих дам для дам своих, домашних.

Мне повезло – я сижу. Слева здоровенный дядька читает настоящую книгу – толстую, глянцевую – и периодически тычет мне локтем в бок. Справа хрупкая девочка-фея аккуратно прижимает к пальтишку чахлые розочки – такие, знаете, крашеные в зеленый и блестками посыпанные. Подсохшие краешки лепестков, дешевая целлофановая обёртка. Пальчиком без маникюра водит по привядшим цветкам, рассеянно смотрит на них – или вглубь себя – с нежностью и немножко с печалью. А над взъерошенной головой вьются почти видимые бабочки – ярко-голубые с золотыми искрами. Я ей немножко завидую и стараюсь не задеть по инерции, когда получаю очередной тычок слева.

Сверху нависает Дама. С букетом, ясен пень. Дама в шубе, ей жарко, она сдувает тщательно уложенную прядь со взмокшего лба и возмущенно смотрит на девочку. Девочка не замечает. Дядька с книгой тоже не замечает. Но Дама на него и не смотрит. Открываю рот, чтобы предложить ей подержать букет, но тут она взглядывает на меня презрительно и снова вонзается глазами в девочку. Ах, ну да, я ж без цветов, значит, сегодня меня за человека не считают. Ну и бог с ней. И вообще мне выходить пора.

У эскалатора на выходе стоит мальчик. Мальчик стоит. Весь такой независимый, типа, просто так тут стоит, никого не ждет. Почему-то оглядываюсь – в заднем кармане у мальчика роза. Одна, но приличная. «А это вам, доктор».

В переходе три мужика в рабочих комбинезонах уже отмечают. Виски из горла пьют. Недешевый. Молодцы. Где-то даже герои.

Выхожу на воздух. Как водится, смеркается. За мной – два мальчика и девочка. По голосам слышу.

– Понимаешь, если я куплю ей даже двадцать юбок, она все равно захочет еще блузку.

Тоненький довольный хрюк.

– А ты купи ей сразу блузку.

Тоненький возмущенный хрюк.

– Вот, видишь, она уже недовольна. К блузке все равно понадобится двадцать юбок.

Тоненький подтверждающий хрюк

– Тогда купи ей просто штучку, а шмотки пускай сама себе покупает.

Возмущенное рычание. Ускоряюсь от греха подальше.

Навстречу – школьники. Девочки без цветов и крайне недовольны этим фактом. Мальчики ржут. Девочки возмущенно выговаривают мальчикам за отсутствие инициативы – почему всё они должны придумывать даже в женский день. Мальчики снова ржут. Девочки обижаются и берут мальчиков под руки. Чинно направляются неизвестно куда.

На крыльце торгового центра хорошо одетая женщина лет сорока, ослепительно улыбаясь, со всей дури лупит тремя тюльпанными букетами тощего юношу лет двадцати. Юноша вьется вокруг, покорно принимает удары и что-то быстро говорит. Еще один такой стоит рядом. Вся группа время от времени издает довольное хихиканье. Крошево тюльпанов летит в народ.

По магазинам бродят офигевшие мужики. В одном из детских шмоточников дяденька в дорогом пальто выпрашивает у продавщицы с густой маской тоналки и красной помады на лице скидку, обещанную к празднику, но продавщица объясняет, что скидки только для владельцев карты. А дяденька владеет дорогим пальто. А картой не владеет. Не владеет вот. И скидки ему не полагается. И маска непроницаема для дядькиных человеческих эмоций. Она устала. У нее завтра праздник. А сегодня смена, и все просят скидку. Дядька еще немного канючит, потом вздыхает, уходит не прощаясь. Продавщица смотрит ему вслед. Без ненависти. Вообще без ничего.

В «Детском мире» другой дядька, под полтинник, смотрит на куклу за две тыщи и повторяет: «Такая фигня…. Такая фигня…» Потом растерянно оглядывается на относительно дешевое розовое прочее, беспомощно смотрит на меня - я поспешно отвожу взгляд и ретируюсь. Действительно, фигня.

В магазинчике белья застаю сцену. Тётка за сорок с усталыми глазами, в скособоченной шапке, заплетающимся языком спрашивает у продавщицы чулки, белые, под пояс. Продавщица мерит ее презрительным и слегка удивлённым взглядом, но тётка погружена в транс и ничего не замечает. Продавщица долго и нарочито медленно роется на полке. Наконец, выкладывает на прилавок что-то кружевное и белоснежное. Тётка смотрит и спрашивает, сколько. Семьсот, с апломбом говорит продавщица. Тётка лезет в сумку, достает пять тыщ одной купюрой, кладет на прилавок и начинает запихивать кружевное в авоську, из которой торчит мимоза (на работе подарили, ага). Не пересчитывая, сгребает в карман сдачу, разворачивается, чтобы уйти. Внезапно продавщица меняет выражение лица на крайне любезное и медовым голосом спрашивает: «Может, из белья что посмотрите?». Тётка останавливается, разворачивается, тусклым взглядом обводит все это кружево и произносит: «Нет. Устала, мерить неохота». Удаляется.

Возвращаюсь в метро. В переходе груда тряпья и четыре ноги – спят, обнявшись, бомж и бомжиха. Рядом – две пустых бутылки из-под Бейлиса. Кто, как говорится, празднику рад, тот уже накануне тово. Бейлисом. Жить мы стали определенно более лучше.

Вагон пуст. Читаю «Иствикских ведьм». Входят трое – две чёрные-чёрные девицы с горящими глазами (цыганки, похоже) и их бабушка. Садятся напротив. Бабушка в центре. Открывает сумку, начинает рыться, шевелит губами зловеще, девицы жадными взорами впиваются в сумкину глубину и напряженно следят за бабкиными пальцами. Бабка извлекает из сумки газету, и все трое принимаются внимательно ее читать. Закрываю «Ведьм», закрываю глаза, сплю.

Двигаюсь к дому (прилежная хозяйка, три авоськи в руках, всё в дом, всё в семью). Навстречу несется сантехник. Ну, может и не сантехник, но по виду определенно он. На вид гипотетическому сантехнику лет пятьдесят. Он летит мне навстречу, куртка нараспашку, шарф картинно развевается, из телефона, который Сантехник держит прямо перед собой, по громкой связи несутся истеричные женские вопли. Громко, чётко он говорит в трубку: «Милая, ну буду, буду я, вот, лечу уже, щас к Саньку заскочу, оставлю ему инструменты и буду. Я в метро уже». Выключается. Кладет трубку в карман. Нервно стирает со щеки невидимый поцелуй. Мчится дальше. Инструментов при сантехнике не наблюдается. Зато в воздухе тает тянущийся за ним шлейф противных сладких духов.

Вокруг ночь – ледяная и прозрачная. Небо шелковое. На нем – серебряная луна. Круглая. Полнолуние. В полнолуние меня всегда заносит.

Вспоминается вдруг такой же вечер лет десять тому назад. Звонит любимый, просит разрешения приехать вечером. Но у меня нет ни сил, ни желания видеть его. И я бреду с дежурным офисным букетом, сбежав с корпоратива от невыносимости праздника, сквозь толпу счастливых, сплошь счастливых женщин с букетами от любимых, а не от начальства, и каждую ждет счастливый вечер, и счастливое утро, и счастливая дальнейшая (а может быть, даже вечная) жизнь, а моя жизнь бессмысленна и пуста. На небе полная луна, и от этого почему-то жить еще более невыносимо.

Именно в тот год была основана традиция отмечать вечер седьмого марта одинокой прогулкой по городу. И эту традицию я свято храню до сих пор, несмотря на то, что ни того мужчины, ни каких бы то ни было офисных букетов в моей жизни уже давно не наблюдается.

Тихонько открываю дверь – чтоб не разбудить своих. Но спит только мелочь. На кухне стол сервирован бутербродами и печеньками, в центре композиции – бутылка. Никаких цветов – все как я люблю. Мы долго сидим, смотрим на полную луну, вспоминаем далекую юность, когда вокруг были одни гении, а звезды сияли в тыщу раз ярче. Мне хорошо и спокойно. Полнолуние больше меня не касается. 

13:01
108
11:49
Стоящий рассказ! Зарисовки образов — не оторваться.
Ищите еще.
спасибо)
Виктория, это взгляд на праздник изнутри?
что-то вроде, Александр) но он субъективный, конечно.