Яков Сычиков

Яков Сычиков

Яков Сычиков
Друзья (6)
  • Последний визит: 9 часов назад
  • Регистрация: 1 месяц назад

Анкета

Город:
Вышний Волочек

Предпочтения

Любимые книги:
"Братья Карамазовы", "Бильярд в половине десятого", "Чевенгур", "Америка", "Князь мира"...
Любимые авторы:
Достоевский, А. Платонов, Генрих Бёлль, Ф. Кафка, С. Клычков, А. Белый...

О себе

Родился и вырос в Москве. По первой специальности слесарь электроподвижного состава. В 2016 г. Закончил Литературный институт им. А. М. Горького (семинар С.П. Толкачева). Ныне проживаю в г. Вышний Волочек. Пишу прозу.

Лента пользователя

Загрузка...
1 месяц назад
#
Как написать рассказ? Да очень просто. Без всяких платных семинаров и прочего свинского непотребства современной действительности, товарищ Таборов расскажет вам сегодня, как делается рассказ, о, наши пушистые интернетные друзья! В общем, так. Все держится на интонациях, на музыке фраз. «Жили-были», это фраза, зачин. «Его звали Иван Иваныч Бесштанов». Это тоже фраза. Этой фразой мы обозначаем начало. Мы дали стартовый выстрел. Дело в шляпе. Есть герой – Иван Иваныч. Можно поиграться на тему вариаций. «В доме номер восемь проживал Иван Иваныч Бесштанов» Тут уже мы одновременно привязываем его к географической точке. Можно иначе: «У Иван Иваныча Бесштанов не ладилось с женой». Но это уже социально-бытовая драма, ну ее нахрен! Вариации: не ладилось с соседкой, начальником, сыном, сыном полка, сыном Бога, соседкой по палате, квартире, планете, мать вашу! Фантазия в рамках вариационных фраз не принадлежащих никому, кроме жанра, дает право считать нас превосходным рассказчиком с богатой фантазией, не так ли?
Дальше. Берем самый примитивный вариант сюжета: как Иван Иваныч за хлебом ходил, его же можно сразу и в название определить. Итак, Иван Иваныч собрался утром за хлебом. Можно обрисовать немного его быт, что он увидел, как проснулся. Или просто приступить сразу к делу: «Иван Иваныч Бесштанов, проживающий в доме восемь на улице Кирова (не будем выпендриваться и придумывать улицу имени Саши Грей) собрался утром за хлебом. Надел свой старинный бушлат, сверху теплый ватничек с надписью на всю спину «AC/DC» (изуродованный в восьмидесятые глупым сыном-школьником), но тем не менее не истертый еще временем, подштопанный только кое-где и залатанный». Но вообще всю эту дребебень лучше не писать, потому что современный читатель, а за ним и писатель стремятся к краткости. Итак. «Иван Иваныч собрался за хлебом». Театральная пауза! Дальше. «В этот день он выбрал необычный путь до булочной и пошел промзоной». Так, например.
В общем, в дороге с ним что-нибудь могло случиться. Варианты: нападение, изнасилование, приставание (что ж у нас все об одном?), знакомство с милой дамой, с милой бабушкой, с милой девочкой (Лолита?), с милой собачкой, брошенной на произвол судьбы… или он узнал в этой дворняге старого друга, с которым охранял в армии границу? В общем, все это вопрос сюжета, главное же обличать любую чушь в форму, в фразу, в музыку! «Иван Иваныч вышел из-из угла и увидел неясную в конце переулка фигуру. Она приближалась». Интрига, мать ее так! Точки и запятые очень с этим помогают.
Ну ладно, переходим сразу к концовке. Допустим с Иваном Иванычем случились всякие по дороге чудесные вещи или не по дороге, а в самом магазине, булочной, супермаркете, киоске газетном. Он встретил внезапно первую любовь, такую же старую, как он теперь сам. «Что, Петровна, булками торгуешь, курва старая?! А за меня не пошла?!» Или: «Петровна…» — произносит Иван Иваныч, с дрожащим теплым батоном в руках, и две старческие слезы орошают хлеб.
Или Иван Иваныч в магазине обезвредил преступника, метнув ему между глаз затвердевшим батоном нарезного. Или, наоборот, Иван Иваныч хотел своровать булочку и был пойман охранником и вышвырнут безжалостно на улицу. Таким манером мы, кстати, переходим из разряда веселого в разряд серьезного, грустного, а то и остросоциального.
Старик, дребезжа наградами на пиджаке, падает в снег, и хипстеры, проходящие мимо, ржут и скалятся: «Спасибо деду за победу!» Короче, это все фантазия, но чтобы концовка была концовкой, даже если по смыслу, это совсем и не концовка, и можно было бы еще продолжать и продолжать весь этот бред, мы делаем ее концовкой, облекая простые слова в патетические формы финала. В заключительный раз плавно пересчитываем все ноты финального аккорда. Например: «Иваныч Иваныч приподнялся на коленях, руки его тряслись, вспомнил, как душил фашиста в рукопашной, в голове мелькнула мысль: винтовка – это праздник. Но люди шли мимо, и мимо. И над городом заливал небо кровавый беспощадный закат». Ну, примерно, так.
Или: «Люди шли мимо, не обращая на поверженного в грязь старика никакого внимания, скрип детской коляски напомнил ему, что не все еще потеряно, родятся новые войны, и они вернут родину детям, старикам — почесть и хлеб, отменят тюрьмы и границы и пойдут по земле огромной босой семьей… Но мысль его оборвало наехавшее на пальцы колесо детской коляски.
Как-то так. Теперь из разухабистого стиля делаем серьезно-деловитый, прикрепляем фото с умной миной в очках, и можно продавать людям свой опыт. А они завалят все редакции своими творениями, впрочем, они сделают это и без нас. И вообще, мы панки, инфантильные дебилы, и нам все равно.
Загрузка...
1 месяц назад
#
Начало истории по ссылке:
vk.com/wall1702154_43463

Артемий Аркадьевич Мудозвонский стал на перроне станции метро «Ботанический сад» и ждал своего первого в этот день поезда, как ждали его некогда братья Люмьер (да простит нас читатель за столь изысканное сравнение). Что дальше, спросите? Конечно, что-то должно случится, иначе мы и не стали бы тревожить читателя по пустякам. Оно и случилось. Практически самое страшное. В нашего героя – Артемия Аркадьевича… э-э… Дудикова (пусть будет Дудиков, Мудозвонский, это слишком безвкусно) на полном ходу врезалась жирная деревенская тетка. Распущенные волосы, распущенный вид, на ногах какие-то грубые сапоги; вместо элегантной женской одежды наряженная в какой-то холщовый мешок с дыркой для головы, так что молодой кандидат исторических наук невольно вспомнил графа Монте-Кристо, упакованного в мешок (простите его историческую память). Именно так предстала пред очи его эта взбалмошная, неистовая тетка. Торговка – как определил наш герой ее социальный угол.
На самом деле, полного столкновения не произошло: тетка лишь задела мешком портфель Артемия. Но так как портфель был необычный и носил гордое имя портфеля кандидата исторических наук, то обида была предъявлена на соответствующем уровне. Артемий строго посмотрел в глаза хабалки, но не нашел там и признака мысли: зрачки бегали бессмысленно, как мыши под полом, и никакого, никакого следа раскаяния! Артемию оставалось только вздохнуть – вздохнуть тяжело, театрально и – что бы вы думали? – отвернуться от нахалки прочь. К счастью, уже подъехал поезд, Дудиков спасительно затоптался на месте, в готовности вступить в среду, пусть не менее безопасную, но другую – абстрагироваться от вздорной тетки с мешком.
Дудиков скромно влился в вагон, выпустив наружу разношерстное стадце толпы, и интеллигентно притулился в углу, между дверьми и ручкой кресел, чтобы гордо не занимать места. Мысль его растеклась по холодной алюминиевой планке, к которой он прижался затылком. С одного не развитого члена общества, он переключился на всю страну.
«Что там какая-то хамоватая торговка, подумал Артемий, вся страна – вся страна во лжи и хамстве, погрязла в смертных ошибках и грехах! Что, что может спасти эту страну, если даже нас, кандидатов исторических наук, толкает в метро всякая челядь? А если бы у меня слетели и разбились очки? Как стал бы я читать лекцию? А ведь это стоит денег, и не маленьких?»
Дудиков нервно запустил пальцы в свою окладистую холеную бороду и безжалостно взъерошил ее. Посмотрел в отражение и – продолжил:
«Конечно, не сложно представить за кого такая дама пойдет голосовать, — подумал Артемий в преддверии выборов. – Зачем ей какой-то рефлексирующий интеллигент? Такой бабе, именно бабе, нужен мужик со звенящими яйцами! Грубый, невоспитанный, потный! В валенках и с балалайкой! Нет, ничто не может спасти эту страну, чуть что цепляющуюся за Достоевского! Ну какой тут Достоевский?! Торжество беспардонности и хамства!»
Поток размышлений Дудикова хлынул бы куда более мощной струей, не заткни мы его силою воли своей. Ибо мы, читатель, скучаем просто писать рассказ, изгоняя авторство свое из текста полностью. Нет, мы со своим авторством залезем в текст целиком – с руками и ногами, по-хамски, ибо век Хама настал! Пусть Дудиковы не думают, что на пространстве русской классической мысли (или, вернее сказать, в рамках жанра) с ними ничего не случится. Случиться может все. Захотим морду набьем, захотим под поезд бросим. Конечно, не сами, а просто выронит какая-нибудь новая Аннушка пачку маргарина, а Дудиков возьми да поскользнись. И оп – под поезд головой, набитой знаниями и моралью. Или наступит Дудиков быдлу на ногу, а быдло-то в морду ему и даст. Так-то с Дудиковыми мы расправляться будем. С Дудиковыми – ибо интересен нам тип, а не личность. Литература любит типы. А искусство требует жертвы. И читатель ждет ее. Какой-нибудь такой перипетии. Что же случится с Дудиковым, что?!
На самом деле, мы и сами озадачены, дорогой читатель, не меньше, чем ты (со своим читателем мы всегда на брудершафт готовы) ведь любое насилие над Дудиковым кажется нам превышением художественных полномочий. Ведь если сам конфликт построен на тычке в портфелину, то что же может быть его разрешением? Разве что Дудиков сам изобьет свой портфель и искусает? Бросит его на землю и затопчет в очистительном катарсисе тщеславие свое в виде портфелика?
О, отрекись, Дудиков, отрекись! Ибо куда же ты без торговок? Ни один бутик, где мог бы ты купить себе новый портфель не обойдется без торговки, пусть и не такой грубой, но торговки! Куда же ты, Дудиков, без быдла со своим очкастым носом сунешься? Кому понесешь в портфеле своем исторические знания? Так-то. Так что зайди в магазин «Продукты», купи себе пачку презервативов или конфет и забудь сдачу, а торговка возьмет да окрикнет тебя: не позволит тебе денежку забыть. И ты умилишься, Дудиков. Поверь нам, Дудиков, ты умилишься и расплачешься на ее широкой груди. И выйдешь на улицу новым человеком и распнешь свой жестокий портфель на четырех гвоздях. И наденешь вериги и пойдешь по земле босой…
Впрочем, это лишнее. Нам с читателем достаточно от тебя раскаяния. Дуги характера (был такой, а стал такой). Нам не нужно оказывать физического воздействия на тебя. А то еще и репрессии потом припишут. Такому ведь очкарику на ногу наступишь, он, пожалуй, и либерализмом своим со света сживет. Так что не надо: мал клоп, да вонюч. Гласит народная мудрость. Которая, конечно, не академик Сахаров или Лихачев. Но все же. Все же.
Но будет, читатель. По стакану и в люльку. А то заболтались мы с вами. Пора и честь знать. Пора на улицу выйти и толкнуть какого-нибудь очкарика, чтоб лицом в снег упал и остудился. Правда, в наших краях таких очкариков теперь и нет, все они в Москву перебрались и пучкуются там, как грибы плесневелые. Да и метро никакого нет. Так что хрен с ним, пусть живет. Ну, покеда. До новых встреч.
Загрузка...
1 месяц назад
#
В девятнадцать часов ноль минут по московскому времени Таборов решил, что будет писать роман. Он пока не знал, о чем он будет, но точно знал, что роман будет. Он даже не понимал для чего ему писать роман, но в решении своем не сомневался ни на секунду. Случилось это так. Он прилег на диванчик соснуть часок другой и вдруг, в полудреме, роман предстал в уме, полный силы, блеска и новаторства, там были какие-то странные сюжетные ходы, совершенно не мысленные предыдущими писателями. Это было время великих идей. Я имею в виду эти несколько полусонных минут, в которых Таборов держал свой роман за хвост, как алую птицу удачи, что горит в груди вечным огнем. Впрочем, к чему эта безумная неумолчная патетика, лучше уж сразу взяться бы за дело. Встать и накидать пару первых строчек, чтоб не забыть все это вертящееся в уме словесное великолепие, все эти сложнейшие конструкции смыслов и потаенных истин сознания. О, Господи, Таборов никогда не мог, не мог удержаться и не пасть в восхищение, не вляпаться в прелесть, всегда вот так вот, начнет путешествовать по мечтам и грезам, и не к чему не придет!
Встал Таборов, пошел в туалет; пока сидел в туалете, думал, зачем ему писать роман. Бабы? Нет. Куда ему столько, с одной бы разобраться, куда уж тут толпы поклонниц. Слава? Да нахрена она?! Задергают, задрочат, а потом еще и грязью обольют, распустят по сети интернета все таборовские тайные переписки с проститутками, и тогда смерть, никакой роман не спасет. Нет, не буду я никакой роман писать, подумал Таборов и отмотал от рулона бумажку для подтирки. Ровно в девятнадцать часов двадцать пять минут Таборов успешно, величественно и непоколебимо передумал писать роман. То есть решил не писать его.
Загрузка...
1 месяц назад
#
Сексуальная революция, кислотный бум, эстетизация насилия и самоубийства в искусстве; не дойдя даже до конца этого списка, Федор Михалыч изрек бы: это то, чего я боялся и что я предсказывал; после чего ушел бы навсегда в блаженную тихую грусть «идиота». Карикатурные злые бесы снова вышли из свиней, чтобы охватить своими чарами все передовое человечество. Егор пел про «Русское поле экспериментов», настоящим же полем для экспериментов стала отделенная ото всего остального мира океаном Америка, огромная, с полмира; в отличии от Англии, где дело не пошло дальше Sex Pistols, в Америке есть где разгуляться. В Россию все приходит гораздо позже и так или иначе поддается сомнению, а с принятием приобретает характерные местные черты, все становится своим: русский рок, русский металл, русское техно и русский рэп, русское порно, и как бы не приставляли к этому всему приставку «говно-», все это куда милее русскому народу, чем чистое копирование американской культуры, все эти закосы, пение на английском и прочее, выглядят лишь обезьянством, и не составляют никакой конкуренции доступным в изобилии чистым американским продуктам шоу-бизнеса. Кому нужен разбавленный наркотик, если есть настоящий?
Бедный, бедный Федор Михалыч, психология отцеубийства и убийства как такового зашла в тупик, семя Авраамово пролилось втуне и засохло на горячем арамейском песке под беспощадным солнцем пустыни человеческой. «U.S.A.» выбитое на лбу иеромонаха Понтия и «бабочка» на заднице советской проститутки из восьмидесятых – лишь клейма жертв домашнего насилия и «Перестройки», плачущих под ржавым железным грибком на детской площадке в одном из дворов Старой Купавны, где я в своем кашпировском детстве, копаясь в песочнице, откопал лишь собачьи экскременты. И смотрел на них глазами ребенка, нашедшего золото. Свиное золото ночи.
Мы разопьем с тобой под тем грибком бутылочку самой дорогой или самой дешевой водки (потому что есть грань, за которой дорогие и дешевые водки сливаются воедино), когда выскочим из зашитого кожаного мешка на свет Божий и воткнем нож ненависти в горбатую спину деда, который нас всегда куда-нибудь тащит: под елку, под прилавок, на помойку, на склад, короче, кому-то в подарочек.
Загрузка...